Годы жизни знаменитых писателей. Знаменитые писатели

Нельзя отрицать тот факт, что природу приближающихся или назревших перемен в жизни человеческой цивилизации первыми чувствовали те, кто опережал свое время - знаменитые писатели.

Литераторы - связные между будущим и настоящим

Среди бесконечного множества литераторов каждой эпохи находятся те авторы, которые, помимо всеми признанных достоинств художественной прозы, щедро дарят человечеству новое зрение. Именно они гораздо убедительнее ученых сформулировали новые концепции, идеи и, как следствие, создали интеллектуальную и эмоциональную аргументацию будущего. Им удалось увидеть его вызов в повседневном и обыденном, выставить на показ неприглядные проблемы, указать на незатухающие конфликты, помогая осознать грядущие угрозы и подарить новые надежды.

Великие писатели мировой литературы

Данный перечень несовершенен. В нем собраны отдельные знаменитые писатели, которых можно смело назвать величайшими литераторами всех времен и народов.


Плеяда гениев поэзии и прозы

19-е столетие было настолько богато на таланты, что сумело породить выдающуюся плеяду гениев прозы и поэзии. Самые знаменитые писатели и Н. М. Карамзин, А. С. Грибоедов, А. С. Пушкин, К. Ф. Рылеев, М. Ю. Лермонтов, Н. А. Некрасов, Н. В. Гоголь, А. А. Фет, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Чернышевский, А. П. Чехов, Ф. М. Достоевский.

Литераторы, оказавшие значимое влияние на английскую литературу

Знаменитые сотворили великое множество выдающихся произведений, в которые заложили мощный посыл, поэтому они сохранили свою актуальность и в наши дни.

  • Томас Мор, и переводчик. Автор многих переводов с древнегреческого языка и поэм, а также 280 латинских эпиграмм.
  • Джонатан Свифт, смелый публицист и гениальный сатирик, поэт, знаком широкой общественности как создатель «Путешествий Гулливера».
  • отец-основатель романтичной «чувственной» литературы Великобритании. Своими тремя романами-китами он, несомненно, сформировал устойчивый фундамент своей нетленной мировой славы.
  • основоположник английского реалистического романа, плодовитый, глубокий драматург.
  • Вальтер Скотт, всесторонне развитая личность, воин, писатель, поэт, специалист в вопросах адвокатуры и истории, основоположник исторического романа 19-го столетия.

Писатели, изменившие мир

После ужасов Второй мировой войны всем казалось, что отныне мир будет покоиться на всем понятных, простых и разумных принципах. Социальные отношения, глобальная политика опирались на модернизацию прогресса и позитивные тенденции, веру в просвещение, науку. Однако с начала 70-х годов идеалистический мир стал неумолимо разрушаться, и люди познали другую реальность. Знаменитые писатели и поэты, определяющие умонастроения нового поколения, приняли на себя основной удар наступивших драматических изменений.

Душа и ум современности

Ниже представлен перечень тех литераторов, которые определили душу и ум современности.

  • Маркес (юрист). Основные произведения: «Генерал в своем лабиринте», «Полковнику никто не пишет», «Сто лет одиночества», «Палая листва» и многие другие.
  • Александр Солженицын (преподаватель физики и математики, знаменитый русский писатель). Основные произведения: «Раковый корпус», «Красное колесо», «В круге первом» и более чем провокационный «Архипелаг ГУЛАГ». Знаменитые писатели нередко попадали в опалу к правящему строю.
  • Тони Моррисон (редактор). Основные произведения: «Любимица», «Смоляное чучелко», «Джаз», «Любовь», «Рай».
  • Салман Рушди (филолог). Основные произведения: «Стыд», «Ярость», «Дети полуночи», «Клоун Шалимар», «Сатанинские стихи».
  • Милан Кундера (режиссер). Основные произведения: «Неведение», «Бессмертие», «Неспешность», «Смешные любови» и другие.
  • Орхан Памук (архитектор). Основные произведения: «Стамбул», «Белая крепость», «Другие цвета», «Новая жизнь», «Снег», «Черная книга».
  • Мишель Уэльбек (инженер-эколог). Основные произведения: «Платформа», «Элементарные частицы», «Возможность острова», «Лансароте».
  • Джоан Роулинг (переводчик). 7 романов о Гарри Поттере.

  • Умберто Эко (филолог). Основные произведения: «Баудолино», «Имя розы», «Остров Накануне», «Маятник Фуко».
  • Карлос Кастанеда (антрополог). Основные произведения: «Дар орла», «Сила безмолвия», «Особая реальность», «Сказки о силе», «Внутренний огонь», «Колесо времени», «Второй круг силы» и другие. Категория «знаменитые писатели» была бы обделенной без упоминания этого выдающегося человека.

В состав жюри ‘The Top Ten: Writers Pick Their Favorite Books ’ под руководством колумниста New York Times вошли такие известные писатели как: Джонатан Франзен, признанный журналом Таймс лучшим американским романистом, автор романа «Дети императора» Клэр Месуд, Джойс Кэрол Оутс, известная американская романистка, и многие другие. Писатели составили списки из 10 лучших романов и писателей, рассмотрев 544 заголовка. Романы получили баллы от 1 до 10.

Десять величайших писателей всех времён, согласно общему количеству набранных очков:

1. Лев Толстой – 327

Один из наиболее широко известных русских писателей и мыслителей, почитаемый как один из величайших писателей мира. Участник обороны Севастополя.
Писатель, признанный ещё при жизни главой русской литературы, чьё творчество ознаменовало новый этап в развитии русского и мирового реализма, став своеобразным мостом между традициями классического романа XIX века и литературой XX века.
Наиболее известны такие произведения Толстого, как романы «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение», автобиографическая трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность», повести «Казаки», «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Хаджи-Мурат», цикл очерков «Севастопольские рассказы», драмы «Живой труп» и «Власть тьмы», автобиографические религиозно-философские произведения «Исповедь» и «В чём моя вера?» и др.

2. Уильям Шекспир – 293

Английский поэт и драматург, зачастую считается величайшим англоязычным писателем и одним из лучших драматургов мира. Часто именуется национальным поэтом Англии. Дошедшие до нас работы, включая некоторые, написанные совместно с другими авторами, состоят из 38 пьес, 154 сонетов, 4 поэм и 3 эпитафии. Пьесы Шекспира переведены на все основные языки и ставятся чаще, чем произведения других драматургов.
Большинство работ Шекспира написаны в период с 1589 по 1613 год. Его ранние пьесы в основном относятся к комедиям и хроникам, в которых Шекспир значительно преуспел. Затем в его творчестве настал период трагедий, включающих произведения «Гамлет», «Король Лир», «Отелло» и «Макбет», которые считаются одними из лучших на английском языке. В конце своего творчества Шекспир написал несколько трагикомедий, а также сотрудничал с другими писателями.

3. Джеймс Джойс – 194

Ирландский писатель и поэт, представитель модернизма, Джойс в значительной степени повлиял на мировую культуру. Он и в наше время остается одним из самых широко читаемых англоязычных прозаиков. В 1998 году издательство Modern Library составило список «100 лучших романов Новейшей библиотеки», в который попали все три романа Джеймса Джойса: «Улисс» (номер 1 в списке), «Портрет художника в юности» (номер 3) и «Поминки по Финнегану» (номер 77). В 1999 году журнал Time включил писателя в список «100 героев и кумиров XX века», сказав, что Джойс осуществил целую революцию. Улисс был назван «демонстрацией и подведением итога под всем современным движением [модернизма]».

4. Владимир Набоков – 190

Русский и американский писатель, поэт, переводчик и энтомолог.

Произведения Набокова характеризуются сложной литературной техникой, глубоким анализом эмоционального состояния персонажей в сочетании с непредсказуемым, порой почти триллерным сюжетом. Среди известнейших образцов творчества Набокова можно отметить романы «Машенька», «Защита Лужина», «Приглашение на казнь», «Дар». Известность у широкой публики писатель получил после выхода в свет скандального романа «Лолита», по которому впоследствии было сделано несколько экранизаций (1962, 1997).

5. Федор Достоевский – 177

Один из самых значительных и известных в мире русских писателей и мыслителей. Творчество Достоевского оказало большое влияние на русскую и мировую культуру. Литературное наследие писателя по-разному оценивается как на родине, так и за рубежом. На Западе, где романы Достоевского пользуются популярностью с начала ХХ века, его творчество оказало значительное влияние на такие в целом либерально настроенные движения, как экзистенциализм, экспрессионизм и сюрреализм. Предтечей экзистенциализма видят его многие литературные критики. Впрочем, за рубежом Достоевский обычно оценивается, прежде всего, как выдающийся литератор и психолог, в то время как его идеология игнорируется или почти полностью отвергается.

Писатель - это человек, зарабатывающий себе на жизнь литературным трудом. Существуют и другие определения этого слова. Кто такой писатель? Как им стать? В статье рассмотрены мнения профессиональных литераторов.

Где обучают писательскому мастерству?

Прозаиком или поэтом, безусловно, можно назвать человека, посвящающего свою жизнь творчеству. Но с одной поправкой: не всем писателям удается издавать свои книги. А стало быть, не каждый из них зарабатывает на своем труде. Можно привести несколько определений слову «писатель». Но большая часть из них не соответствует истине.

Писатель - это выпускник Однако не все студенты, приходящие в этот вуз, становятся впоследствии сценаристами, поэтами, художественными переводчиками. Первокурсникам в Литинституте вбивают в голову истину о том, что писатель - это профессия не прибыльная. Скорее, убыточная. Более того, для многих она становится своего рода терновым венком.

Психотип писателя

Существуют и другие определения этого понятия. Писатель - это человек, чьи книги публикуют издательства. Но с этим определением поспорят выпускники литературного института и все те, кто разбирается в классической прозе и поэзии. Ведь уметь создавать захватывающий сюжет не значит быть писателем. Что думают об этом профессиональные литературоведы? Кем, по их мнению, является настоящий писатель?

Значение этого слова Ирина Горюнова сформулировала следующим образом: «Писатель - личность, обладающая особым психотипом мышления». По мнению литературного агента, через руки которого прошло несметное количество гениальных и бездарных рукописей, писать литературные произведения способен человек, отличающийся особой поэтической жилкой. Кроме того, он должен обладать оригинальностью мышления, умением создавать яркие образы, и, безусловно, сюжет, увлекающий читателей.

Художник - это судьба

Какими способностями и чертами характера обладает талантливый писатель? Значение этого словосочетания также дано в книге Горюновой. Согласно ее мнению, настоящий писатель обладает способностью полного погружения в творческий мир. Он проживает жизнь своих героев. Это может привести к душевному кризису. Писатель порою настолько сильно вживается в созданный образ, что выбираться из него мучительно больно. Но еще хуже - не делать этого. Литературная деятельность - сущность, воздух, без которого не может жить талантливый писатель.

Все вышесказанное относится к авторам художественных произведений. Написание книг в жанре «нон-фикшн» требует совершенно иного подхода. Однако в этой статье речь идет о представителях художественной прозы. А также о тех, кто претендует на это звание.

Писатель или графоман?

Есть люди, которые не могут не писать. Однако их творчество литературным назвать нельзя. Под этим психиатрическим термином понимают болезненную, неудержимую страсть к созданию различного рода текстов. «Произведения» графоманов невыразительны, имеют шаблонный характер. Их творения не представляют интереса ни для критиков, ни для читателей. Графомания - болезнь. Как и прочие психиатрические недуги, она подлежит лечению, в том числе и медикаментозному.

На уроках литературы педагог дает ученикам следующие задания: «Объясните значение слов "талантливый писатель" и "одаренный литератор"», «Сформулируйте определение понятию "художественное произведение"». На вопрос о том, кто такой мастер слова, принято отвечать: «человек, создающий произведения, которые обладают высокой литературной ценностью». Однако следует понимать, что творческая деятельность начинается с умения понимать и анализировать книги других авторов, а также адекватно реагировать на критику. Признак графомании - убежденность в собственной гениальности.

Сочинители, которых не публикуют

Значение слова «писатель» мы сформулировали. Талантливым сочинителем называют личность, творчество которой представляет интерес для читателей и критиков. Но известно немало случаев, когда книги издавались посмертно. Одаренный литератор писал «в стол». Возможно, где-то и сегодня хранятся гениальные романы и повести автора, который так и не стал известен широкому кругу читателей.

Кто такой сочинитель? Даже школьнику понятно значение слова. "Талантливый писатель" - термин, смысл которого мы тоже разобрали. Однако произведения далеко не каждого одаренного автора берутся публиковать издательства. И именно потому, большинство начинающих авторов оставляют литературный труд. Остаются лишь те, для кого существование вне литературы невозможно.

Издательский бизнес

Если автор обладает талантом и не страдает графоманией, это еще не говорит о том, что его творения будут опубликованы. Издательства - коммерческие организации. Их деятельность направлена на получение прибыли. Сотрудники издательства предпочитают заключать договора с авторами, которые создают востребованную прозу. Стихи и драматургия нынче не в моде. Произведения для детей неизвестных авторов неохотно покупают родители, и, соответственно, не стремятся публиковать издательства. Но даже представителям популярных литературных направлений сегодня нелегко.

Написать хороший роман не значит стать известным писателем. Во-первых, книги сегодня не так востребованы как, например, тридцать-сорок лет назад. Во-вторых, представители издательского бизнеса предпочитают не связываться с начинающими авторами.

О том, как стать известным автором, написано немало книг. Кто такой востребованный писатель? Значение словосочетания раскрыто в трудах авторов, прошедших в мир современной литературы. Этой теме посвятила одну из книг Энн Ламотт. Ниже приведены советы американской писательницы начинающим авторам.

Впечатление о собственном труде

В книге «Птица за птицей» автор рассказывает о своей жизни и первых шагах в литературе. Энн Ламотт признается, что ей далеко не всегда нравится то, что она пишет. Она часто перечитывает рукописи и довольно редко бывает удовлетворена результатом своего труда. Подобные ощущения знакомы всем авторам. Энн Ламотт утверждает, что это нормально. И недовольство собственными творениями посещает даже опытного писателя. Важно не останавливаться на достигнутом и продолжать трудиться.

Так ли важна публикация?

Энн Ламотт не только создала книгу о писательском творчестве. Она также преподает на литературных курсах. Начинающих авторов создатель книги «Птица за птицей» убеждает в том, что не так уж важно, опубликовано произведение или нет. Безусловно, стать известным прозаиком мечтает каждый новичок в литературном мире. Но публикация в писательском деле играет не главную роль.

Писать правду легче

Как сказал один из литературных героев: «Правду говорить легко и приятно». Эту фразу можно применить и к писательскому делу. Энн Ламотт в своей книге убеждает читателей в том, что создать правдивую, но интересную историю намного проще, чем может показаться. Не стоит придумывать невероятные сюжеты. Обычная повседневная жизнь - это то, что может послужить материалом для гениальной книги.

О чем писать?

С чего начать писать? На этот вопрос отвечает Энн Ламотт. Писательница утверждает, что начинать нужно с детства. Она советует молодым авторам изображать события ранних лет, первые впечатления, наблюдения. Книга «Птица за птицей», к слову сказать, начинается именно с изображения детства автора.

Системность

Что такое вдохновение? Это особое состояние души, позволяющее создавать произведения искусства и литературы. Но случается, что вдохновение покидает автора. Неужели следует ожидать его появления? Энн Ламотт утверждает, что писать нужно каждый день. И, желательно, по строго установленному графику. Каждый автор, независимо от опыта, знает, что первые два часа пребывания за письменным столом или компьютером протекают словно впустую. Настроиться на писательский лад удается не сразу. Но написание текстов - это труд, который требует системности, организованности.

Стать писателем может каждый

Никитин изложил основные приемы, которым обучают студентов на Высших литературных курсах, опровергнул мнение о том, что мастерами слова рождаются, и лишил значение словосочетания "талантливый писатель" оттенка таинственности. Научиться писать, по мнению российского автора, может каждый, так же как и приобрести навыки игры на скрипке. Безусловно, не каждый музыкант - Паганини. Но ведь и Стивен Кинг, получающий огромные гонорары, - не Уильям Шекспир.

ДЛЯ ЧЕГО ПИСАТЕЛЬ ПИШЕТ?

Здесь у каждого свои причины. Для одного искусство – уход от реальности, для другого – способ справиться с нею. Но ведь можно уйти в отшельничество, в безумие, в смерть; победить с оружием в руках. Почему же писатели именно пишут, реализуя свое бегство или свои победы именно таким способом? Потому что за разными целями авторов есть более глубокий и более близкий выбор, один для всех.

Попробуем прояснить суть выбора. Ясно, что уже сам по себе он вынуждает писателя ангажироваться. Любая сторона нашего восприятия сопровождается сознанием, что реальность человеческого можно "разоблачать". Это значит, что через нее мы узнаем, что "есть" конкретный человек, или, иначе – посредством человека выражается бытие вещей. Лишь наше присутствие в мире множит взаимоотношения, только мы поддерживаем связь между этим деревом и этим кусочком неба; благодаря нам, эта звезда, умершая миллионы лет назад, и этот серп луны, и эта черная река проявляют свое единство, объединяясь в пейзаж. Скорость нашего автомобиля или самолета объединяет огромные земные пространства. Через каждое наше Действие мир открывает нам обновленное лицо. Мы осознаем, что через нас передается бытие, но знаем и то, что не мы его творцы. Достаточно отвернуться от пейзажа, как он, оставшись без свидетеля, утонет в беспросветном мраке. Именно утонет – вряд ли удастся найти безумца, готового поверить, что он исчезнет вообще. Это мы исчезнем, а земля останется в состоянии летаргии, до тех пор, пока сознание другого человека не разбудит ее. Вот так к нашей внутренней уверенности в том, что мы разоблачители, присоединяется уверенность в том, что у нас нет сущности по отношению к разоблаченному объекту.

Но наша потребность чувствовать себя на первом месте по отношению к миру – это один из главных мотивов художественного творчества. Если я оставлю на полотне или в литературном произведении образ моря или поля, которые я разоблачил, объединив их друг с другом, упорядочив, наделив разнообразие вещей единством духа, то будет казаться, что я их произвел. Я начинаю считать себя более важным, чем мое произведение. Но сотворенный объект от меня ускользает: не могу же я одновременно и разоблачать, и творить. Объект становится второстепенным по сравнению с творческим актом. Даже если этот объект воспринимается другими людьми как завершенный, нам он всегда кажется незаконченным. Мы можем изменить линию, какой-то оттенок, слово. Произведение никогда не навязывается автору извне. Один ученик художника спросил учителя: "Когда я должен понять, что картина завершена?" – "Когда сможешь смотреть на нее с удивлением, спрашивая себя: "И это сделал я?"".

Иначе говоря – никогда. Потому что это означало бы смотреть на свое произведение чужим взглядом и разоблачать то, что сам создал. Чем больше значения мы придаем творческому акту, тем меньше осознаем значение своего творения. Гончарные или столярные изделия мы создаем по готовым рецептам, пользуясь давними обычаями, нашими руками действует пресловутое "Man" Хайдеггера. В этом случае плод нашего труда может восприниматься нами достаточно чуждым, чтобы оставаться для нас объектом. Но если мы сами придумываем правила производства, его меры и критерии, если наш творческий порыв идет из глубины сердца, – мы видим в своем создании только самих себя. Это мы сами придумали законы, по которым его судим, мы видим в нем собственную историю, свою любовь, свою радость. Даже просто рассматривая его, больше к нему не притрагиваясь, мы не получаем от него этой радости, этой любви, а, наоборот, отдаем их ему. Итог, полученный на полотне или бумаге, никогда не будет в наших глазах объективным. Мы слишком хорошо знаем, как именно сделано все это. Этот способ будет личной находкой творца. Это мы сами, наше вдохновение, наша изобретательность. Если мы снова пытаемся воспринять свое создание, мы опять творим его, мысленно повторяем те операции, через которые произвели его на свет. Каждый его аспект является для нас результатом.

Мы видим, что в процессе восприятия важным является объект, а субъект – второстепенное; последний ждет своего осуществления в творчестве и получает его. Теперь уже объект становится второстепенным.

Нигде эта диалектика не видна так явно, как в литературном творчестве. Литературный объект – некий волчок, существующий, лишь пока вертится. Чтобы он появился, необходим конкретный акт, называемый чтением, и волчок вертится до тех пор, пока длится чтение. Без чтения существуют только черные значки на бумаге. Писатель не может читать то, что он написал, а сапожник может обуть сделанные им башмаки, если они ему по размеру, архитектор может жить в построенном им доме. Читающий человек предвидит, ожидает. Он предугадывает конец фразы, начало следующей, очередную страницу, они должны подтвердить или опровергнуть его предположения. Процесс чтения состоит из множества гипотез, фантазий и пробуждений, радужных надежд и горьких разочарований. Читатель забегает вперед строки в будущее, которое частично рушится, частично утверждается по мере приближения к финалу книги, оно отступает со страницы на страницу, словно подвижный горизонт литературного пейзажа.

Не существует объективности без ожидания без будущего, без неопределенности. Таким образом, литературное творчество предполагает особый род мнимого чтения, которое делает подлинное чтение неосуществимым. По мере того, как слова возникают под пером автора, он их, конечно, видит, но видит иначе, чем читатель. Он знает их еще до того, как написал: его взгляд предназначен не для того, чтобы разбудить спящие слова, которые ждут, чтобы их прочитали, а в том, чтобы отслеживать правильное начертание знаков. По сути дела, это чисто техническая задача, и глаз замечает только мелкие ошибки пишущего.

Писатель не предсказывает будущее и не строит догадок – он замышляет. Частенько он ищет себя, ждет вдохновения. Однако, ждать от себя – совсем не то, что ждать от других – если он сомневается, он знает, что будущего пока еще нет, что его только предстоит создать собственными силами. Если он пока не знает, что случится с его героем, значит, он либо еще не думал об этом, либо не решил окончательно. Будущее для автора – чистый лист, тогда как для читателя это двести страниц текста, которые отделяют его от финала книги.

Писатель всюду наталкивается на свое знание, свою волю, свои замыслы, короче говоря, на самого себя. Он входит в контакт лишь со своей субъективностью, созданный им объект ему недоступен, он создал его для других. Когда он перечитывает свою книгу, дело уже сделано, фраза никогда не будет у его глазах вещью от начала и до конца. Автор вплотную приближается к грани субъективного, но не переступает ее. Он оценивает эффект отдельного нюанса, того или иного изречения, удачно употребленного причастного оборота, но впечатление они произведут на других. Он может предугадать это впечатление, но не пережить его.

Пруст не обнаружил, что Шарлю гомосексуалист, он решил создать его таким прежде, чем начал писать свой многотомный роман. Бели произведение когда-нибудь приобретает для автора мнимую объективность, виной этому время. Автор уж не в состоянии прочувствовать свое детище и, конечно, не способен был бы сегодня его написать. Так было с Руссо, когда он в старости заново перечитывал "Общественный договор".

Поэтому нельзя сказать, что писатель пишет для самого себя. Тут его постигло бы полное фиаско: перенося свои чувства на бумагу, он в лучшем случае добился бы скучного их продления. Творческий акт – только один из моментов в ходе создания произведения. Если бы автор существовал на необитаемом острове, он мог бы писать сколько душе угодно, его творение как объект никогда не увидело бы света. В конце концов, ему пришлось бы отложить перо в сторону или впасть в отчаяние. Процесс писания подразумевает и процесс чтения, они образуют диалектическое единство. Эти два взаимосвязанных акта требуют наличия как автора, так и читателя. Только их совместное Усилие заставит возникнуть тот предельно конкретный и одновременно воображаемый объект, каким является творение человеческого духа. Искусство может существовать только для других и посредством других.

В самом деле, чтение выглядит синтезом восприятия и творчества, оно одновременно полагает существенность и субъекта и объекта. Объект существен, поскольку обладает свойством трансцендентности, предлагает свои уникальные и неповторимые структуры, его надо воспринимать. Однако, и субъект тоже существен: он должен не просто разоблачить произведение (иначе говоря, сделать так, чтобы оно было объектом), но произвести его (чтобы оно было в абсолютном смысле слова). У читателя возникает ощущение, что он одновременно разоблачает и созидает: разоблачает созидая, творит с помощью разоблачения. В самом деле, чтение – далеко не просто механическая операция, воздействие печатных знаков на читателя, подобно воздействию света на фотопленку. Если он не сосредоточен, устал, туп, поверхностен, то большинство связей останутся незамеченными, он на сможет "охватить" объект (в том смысле, в каком говорят, что "охватывает" пламя). Читатель извлечет из темноты слова, как будто бы возникающие случайно. В лучшем случае, он разглядит за ними некую синтетическую форму, частичной функцией которой будет каждая очередная: найдет "тему", "сюжет", "идею". Изначально смысл не содержится в словах, наоборот, именно смысл дает возможность понять значение всякого слова. Литературный объект, никогда не бывает дан в языке, хотя только через него и реализуется, наоборот: по сути своей он нем и отрицает звучащее слово.

Сто тысяч слов, уложенных в строки книги, mo-гут быть прочитаны одно за другим так, что из них не будет вытекать ни малейшего смысла. Ведь смысл – не арифметическая сумма слов, а их opганическое единство. Читатель должен сразу же и почти без проводника взобраться на высоту молчания. Он должен удержать на ней вызванные им самим к новой жизни слова и фразы. Вы скажете, что такая процедура заслуживала бы называться скорее вторичным вымыслом или открытием заново? Во-первых, такой вымысел был бы настолько же нов и оригинален, как изначальный. Во-вторых, и это главное: если объект прежде не существовал, невозможно говорить ни о вторичном вымысле, ни об открытии заново. Если молчание, которое я подразумеваю, в самом деле является целью автора, то сам он об этом не осведомлен. Его молчание исполнено субъективности и предшествует речи. Объектом следует считать именно это отсутствие слов, недифференцированное молчание, вызванное вдохновением, которое очень скоро реализуется в тексте, а вовсе не молчание читателя. Внутри самого этого объекта присутствуют умолчания: то, о чем автор не говорит. При столь специфических намерениях смысл не может удержаться вне объекта, возникающего в процессе чтения; но именно эти намерения придают объекту весомость и специфичный облик.

Недостаточно сказать, что они не выражены, их нельзя выразить в принципе. Именно поэтому их невозможно распознать при чтении – они везде и нигде. Все достоинства "Большого Мольна", "вавилонство" "Арманс", достоверность и реализм кафкианской мифологии – все это не дано в готовом виде, читатель должен это придумать, раз за разом выходя за границы текста. Безусловно, автор играет роль проводника, но он только ведет читателя, вехи на этой дороге разделены пустотой, надо их соединить, надо выйти за их пределы.

Чтение можно назвать творчеством под руководством автора. С одной стороны, у объекта литературы нет другой субстанции, кроме читательской субъективности. Ожидание Раскольникова – это мое собственное ожидание, которым я его наделяю, без читательского нетерпения остались бы только скучные буквы на бумаге. Его ненависть к следователю – это моя ненависть, рожденная печатными страницами, и сам следователь не смог бы существовать без этого острого чувства, которое я питаю к нему через посредство Раскольникова. Ненависть наделяет его одновременно душой и плотью.

С другой стороны, слова – своего рода ловушки, служащие для возбуждения чувств и отражения их обратно в нашу же сторону. Каждое слово – дорога к трансценденции, оно формирует наши чувства, снабжает их ярлыками, приписывает литературному герою, который берется пережить их за нас и не имеет другой субстанции, кроме чужих, заимствованных страстей. Слово дарит персонажам цели, перспективы, горизонт.

Все для него сделано для читателя и все еще предстоит ему сделать самому. Книга существует на уровне читательских способностей: пока человек читает, он творит, ему кажется, что он мог бы последовать дальше, создать нечто более глубокое. По этой причине, книга представляется ему неисчерпаемой, наделенной плотностью вещи. Перед нами производство свойств, выделяясь из нашей субъективности, они застывают на глазах в вещественные, плотные объекты. Этот процесс чем-то напоминает нам "рациональную интуицию", которой Кант в своей философии наделял Божественный разум.

Если творчеству суждено найти завершение только в процессе чтения, если художник вынужден передоверить другому окончание начатого, если стать главным в своем произведении он может только через читательское сознание, значит каждая книга есть призыв. Писать – означает взывать к читателю, который должен перевести в область объективного существования разоблачение, осуществленное посредством языка. Если задать вопрос, к чему именно призывает писатель, ответ окажется простым. Мы не видим в книге достаточных оснований для явления эстетического объекта, присутствует только желание его создать. Этих оснований недостает и в сознании автора. Субъективность, из которой ему не выйти, не дает предпосылок для перехода к объективности. Именно поэтому рождение произведения искусства есть принципиально новое событие и его нельзя объяснить, исходя из предшествующего материала.

Чтение – это направляемое творчество, абсолютное начало. Осуществляется оно по доброй воле читателя как проявление его свободы в чистом виде. Таким образом, писатель обращается к свободе читателя, которая должна стать соавтором его произведения. Мне могут возразить, что любое орудие труда адресуется к этой свободе, и в этом отношении произведение искусства нет нужды выделять. Орудие труда есть опредмеченный эскиз производимого им действия. Но оно остается на уровне гипотетического императива: я могу употребить молоток на то, чтобы сбить ящик или досадить соседу. "Сам молоток не обращается к моей свободе, не ставит меня перед ней. Он просто хочет ей служить, заменяя мое свободное творчество стандартными приемами обращения с инструментом.

Книга не служит моей свободе – она ее предполагает. К свободе человека нельзя взывать, принуждая, обольщая или умоляя. Единственный способ обрести свободу – вначале признать ее, затем довериться и в конце концов потребовать от нее действия во имя ее самой, то есть во имя твоего к ней доверия. Книга отличается от орудия труда – это не средство достижения некоей цели, она сама предлагается в качестве цели для свободной воли читателя, Выработанное Кантом понятие "целесообразность без цели" нельзя применить к произведению искусства. Оно предполагает, что эстетический объект представляет собой одну только видимость цели. Оно заботится лишь о свободной и упорядоченной фантазии. Оно упускает, что зрительское и читательское воображение имеет не только упорядочивающую, но и созидательную функцию; оно не занимается играми, оно призвано достроить объект, пусть даже за пределами ограничительных линий, проведенных рукой художника.

Как и другие способности человеческого духа, воображение не в состоянии наслаждаться само собой, оно всегда направлено во внешний мир, всегда участвует в творческом процессе. Целесообразность без цели могла бы существовать, если бы в объекте присутствовала очевидная организованность, указывающая на определенное, пусть даже неизвестное нам намерение. Определив эстетически прекрасное таким образом, можно – именно в этом и состоит цель Канта – привести к единому знаменателю красоту в искусстве и природе. Ведь цветок, к примеру, обладает такой симметрией, такой гармонией красок, такими совершенными контурами, что немедленно возникнет соблазн отыскать некую цель, к которой направлены все его свойства, увидеть в их синтезе лишь средство достижения этой цели. Но тут-то и поджидает нас ошибка: природная красота несопоставима с красотой в искусстве. Произведение искусства не имеет цели, в этом мы разделяем точку зрения Канта. Не имеет именно по той причине, что оно само и представляет собой цель. Кантовская формула оставляет без внимания призыв, исходящий от каждой картины, статуи, книги. Кант полагает, что произведение существует прежде всего как факт, а затем уже его воспринимают. В действительности, оно существует только тогда, когда его видят, – сначала оно только чистый призыв, лишь требование существовать. Это не инструмент, способный существовать только с неопределенной целью.

Произведение предстает как задача, которую необходимо решить, и этим сразу возвышается до уровня ультимативного императива. В вашей власти оставить эту книгу лежать на столе. Но если вы ее открываете, то берете на себя ответственность за это. Ибо свобода ощущается не в свободном субъективном действии, а в творческом акте, вызванном императивом. Это трансцендентный и в то же время добровольно воспринятый императив. Именно такая абсолютная цель, взятая на себя самой свободой, и есть то, что мы называем ценностью. Произведение искусства можно считать ценностью, потому что оно есть императив.

Когда я в своем произведении призываю читателя закончить начатое мною дело, то, без сомнения, я рассматриваю это как чистую свободу, творческую силу, активную позицию; никогда я не могу обращаться к его пассивности, то есть стараться повлиять на него, вызвать у него сразу такие эмоции, как страх, желание или гнев. Конечно, есть авторы, стремящиеся именно к этому, озабоченные стремлением вызвать у читателя такие эмоции. Это объясняется тем, что подобные эмоции предсказуемы, управляемы, и в распоряжении писателя есть испытанные средства для того, чтобы их вызвать. Именно это часто ставят писателям в вину. Так было в античности с Еврипидом, который выводил на сцену детей.

В страсти свобода отделена: утонув в деталях, она забывает о своей главной задаче – создание абсолютной цели. Теперь уже книга не более чем средство вызвать ненависть или желание. Задача писателя не том, чтобы потрясти читателя, тогда он окажется в противоречии с самим собой. Если он намерен требовать, ему достаточно лишь предложить читателю задачу для решения. Вот мы и пришли к чисто демонстративному характеру произведения искусства как к его важнейшему признаку. Некоторая эстетическая дистанция просто необходима для читателя. Это то, что Готье так глупо перепутал с "искусством для искусства", а парнасцы – с отстраненностью художника. Мы говорим только о предусмотрительности. Жене более точно назвал это учтивостью автора по отношению к читателю. Но это не следует думать, что писатель обращается к какой-то абстрактной, концептуальной свободе. Эстетический объект создается заново через чувства. Если он трогателен, то мы видим его лишь сквозь слезы, если смешон, то осознается через смех. Оба эти чувства особого рода – основой их является свобода, они – восприняты. Я все равно до конца не верю в рассказ, который добровольно решил считать правдивым. Это Страсти в христианском понимании слова. Здесь свобода, сама поставившая себя в пассивное положение, чтобы через эту жертву получить определенный трансцендентный результат. Читатель становится доверчивым, он окунается в доверчивость, а она – хоть и сопровождается все время сознанием, что он свободен, – в конце концов обволакивает его, как сон. Порой, автора заставляют выбирать: "Или в вашу историю верят, а это нежелательно, или не верят, тогда это смешно".

Но такой подход совершенно неверен, ибо эстетическое сознание включает в себя веру – по общепринятому соглашению, по данной клятве. Вера, которая основывается на верности самому себе и автору, на постоянно повторяющемся моем выборе. Я могу проснуться в любой миг и знаю это, но я этого не хочу. Чтение – это добровольный сон. Как видно, чувства, заложенные в самой глубине этой воображаемой веры, просто модуляции моей свободы. Они не впитывают и не закрывают ее, а предстают перед ней лишь в том виде, какой она сама выбирает. Я уже говорил, Раскольников остался бы только тенью без той смеси сочувствия и отвращения, которое я к нему испытываю. Именно это заставляет его жить. Но из-за противоречивости воображаемых объектов, не его поступки вызывают во мне эти чувства, а мое возмущение, мое уважение делают его поступки прочными и жизненными.

Получается, что объект никогда не преобладает над душевной жизнью читателя. Но и никакая другая внешняя реальность не может вызывать их. Их постоянным источником является свобода, то есть они вызываются великодушием. Под великодушием я понимаю такое душевное движение, которое имеет своим началом и целью свободу. Получается, что чтение есть проявление великодушия. Писатель же требует от читателя не проявления абстрактной свободы, а полной отдачи его личности. Ему нужны все ее страсти, предубеждения, симпатии, сексуальный темперамент, ее шкала ценностей. Личность дарится великодушно, она вся проникнута свободой, которая пронизывает ее насквозь и преобразует самые темные массы ее чувств. Так же, как активность становится пассивностью, чтобы успешнее создать объект, так и пассивность превращается в действие. Читающий человек оказывается на самой большой высоте. Именно поэтому даже самые бесчувственные люди могут проливать слезы над рассказами о придуманных несчастьях. Просто они на минуту стали такими, какими были бы, если бы всегда не скрывали от себя свою свободу.

Мы видим, что автор пишет, чтобы обратиться к свободе читателей. Без нее не сможет существовать его произведение. Но этого ему мало, он требует, чтобы читатели вернули ему то доверие, которое он им оказал. Читатель должен признать его творческую свободу и со своей стороны обратиться к ней. Здесь проявляется еще один диалектический парадокс чтения: чем больше мы свободны, тем больше признаем свободу другого. Чем больше он ждет от нас, тем больше мы ждем от него.

Когда меня радует пейзаж, я прекрасно осознаю, что его создал не я. Но мне известно и то, что отношения, возникшие под моим взглядом между деревьями, листвой, землей, травой, без меня вообще не существовали бы. Я не могу понять причин целеустремленности, которую я вижу в сочетании цветов, гармонии форм и движений, вызванных ветром. Но, она есть, она здесь, перед моими глазами. Наконец, в моей власти сделать так, чтобы сущее было, только если сущее уже есть, но если я верю в.Бога, я не могу допустить никакого перехода, кроме словесного, между универсальным промыслом Божьим и конкретным видом, на который я смотрю. Считать, что он сотворил пейзаж для того, чтобы он мне понравился, или что создал меня, для того, чтобы я радовался пейзажу нельзя. Это означало бы принять вопрос за ответ. Осознанно ли сочетается эта синева с зеленым? Откуда мне это знать? Идея универсального не может гарантировать никакого личного желания, особенно в нашем случае. Зеленый цвет травы объясняется биологическими законами, конкретными факторами, географическими условиями, а синева воды объясняется глубиной реки, структурой почвы, быстротой течения. Сознательно выбрать эти краски можно было бы только задним числом. Здесь встреча двух причинных рядов, что, на первый взгляд, кажется случайностью. Целенаправленность остается проблематичной даже в лучшем случае. Все предложенные здесь отношения – лишь гипотезы. Никакая цель не воспринимается нами как императив, потому что ни одна цель не раскрывается нам, как цель, поставленная себе ее создателем.

Красота природы никогда прямо не обращается к нашей свободе. Точнее, в совокупности листвы, форм и движений есть кажущийся порядок, а значит, иллюзия призыва, который, будто, требует этой свободы, но тут же притихает под нашим взглядом. Стоит нам взглянуть на этот порядок, как призыв исчезает, мы можем по своему желанию соединить этот цвет с другим или третьим, установить связь между деревом и водой, деревом и небом или деревом, небом и водой. Моя свобода превращается в мой каприз: по мере установления новых связей, я ухожу все дальше от мнимой объективности, которая взывает ко мне: я мечтаю о некоторых мотивах, неясно навеянных вещами. Реальность природы уже только предлог для мечты.

Иногда я до глубины души огорчен тем, что этот на мгновение осознанный порядок, мне никем не был предложен, а значит, не может претендовать на истину. Тогда я фиксирую свою фантазию, переношу ее на холст, на страницы книги. В этот момент я превращаюсь в посредующее звено между бесцельной целью природы, и взглядами других людей. Я вручаю им ее, благодаря такой передаче, она становится человеческой.

Здесь искусство можно считать актом приношения дара, и один этот дар уже обеспечивает метаморфозу. Происходит нечто похожее на передачу титула и властных полномочий при матронимате, когда мать сама не является носителем имени, но остается обязательной посредницей между дядей и племянником. Если я на лету схватил иллюзию, если вручаю ее другим, освободив и передумав заново, они могут принять дар с полным доверием – иллюзия сделалась интенциональной. Автор, конечно, остается на границе субъективного и объективного и не в состоянии оценить объективный порядок дара.

Наоборот, читатель обретает все большую безопасность. Как бы далеко он ни забрался, автор проделал еще больший путь дальше. Как бы ни соотнес он между собой элементы книг – главы, страницы, слова – у него есть гарантия, что они были написаны и расположены автором определенным образом. Он даже может внушить себе, подобно Декарту, будто есть скрытый порядок в расположении не связанных между собой элементов. Творец опередил его и здесь, ведь самый прекрасный беспорядок – это художественные эффекты, которые все-таки представляют собой некую упорядоченность. Процесс чтения содержит индукцию, интерполяцию, экстраполяцию. Основание всех этих операций заложено в авторской воле, подобно тому, как научная индукция некогда считалась заложенной в воле божественной.

От первой до последней страницы нас ведет неведомая ненавязчивая сила. Это не значит, что нам просто расшифровать намерения художника. Я уже говорил, что о них мы можем только догадываться, тут играет большую роль опыт читателя. Но наши открытия подкрепляются твердой уверенностью, что красоты, увиденные нами в книге, никогда не бывают результатом только встречи. Случайно сочетаются только дерево, небо в природе. В романе -все наоборот: герои куда-то едут, оказываются в такой-то тюрьме. Если они гуляют по этому определенному саду, мы имеем дело сразу и с совпадением независимых причинных рядов (герой находился в некотором душевном состоянии, вызванном рядом психологических или общественных событий; но од– повременно он направлялся в конкретное место, и планировка города привела его в этот парк), и с проявлением более глубокой обусловленности. Ведь парк вызван к жизни для того, чтобы соответствовать определенному душевному состоянию, чтобы выразить это состояние через вещи, и сделать это наиболее рельефно. А само душевное состояние возникло в связи с пейзажем. Здесь причинная связь – только кажущаяся, ее можно назвать "беспричинной причинностью", а глубокой реальностью является обусловленность.

Но если я с полным доверием отношусь к последовательности целей, замаскированной под последовательностью причин, то это значит, что открывая книгу, я подразумеваю: объект рожден из человеческой свободы. Если бы я предполагал, что художник писал в порыве страсти и движимый ею, то мое доверие тут же испарилось бы. В этом случае поддержание последовательности причин последовательностью целей ни к чему бы не привело, потому что последняя обуславливается психологической причинностью, а тогда произведение искусства возвратилось бы в цепь детерминизма. Конечно, когда я читаю, я вполне допускаю, что автор мог быть взволнован им, и предполагаю, что первый эскиз произведения родился у него под воздействием страсти. Но само решение написать предполагает, что автор отошел от своих страстей, что он свои подчиненные эмоции сделает свободными, как это делаю я в процессе чтения. Все это означает, что он окажется на позиции великодушия.

Словом, чтение есть некое соглашение о великодушии между автором и читателем. Оба доверяют друг другу, оба рассчитывают друг на друга, и предъявляют друг к другу те же требования, что и к себе. Такое доверие уже само по себе есть великодушие: ничто не заставляет автора верить, что читатель использует свою свободу, равно как ничто не заставляет читателя верить, что автор воспользуется своей. Оба совершенно свободны в выборе решения. Поэтому становится возможным диалектическое движение туда и обратно: когда я читаю, я чего-то ожидаю; если мои ожидания оправдываются, то прочитанное позволяет мне ожидать еще большего, а это значит – требовать от автора, чтобы он предъявил ко мне самому еще большие требования. И наоборот: ожидания автора заключаются в том, чтобы я поднял уровень своих ожиданий еще выше. Выходит, что проявление моей свободы вызывает проявление свободы другого.

При этом не важно, к какому виду искусства относится эстетический объект: "реалистического" (либо претендующего на это) или "формалистического". В любом случае оказываются нарушены естественные отношения. Это только дерево на первом плане картины Сезанна, на первый взгляд, кажется продуктом причинных связей. Но здесь причинность – всего лишь иллюзия. Безусловно, она присутствует в виде пропорций, пока мы смотрим на картину. Но ее поддерживает глубинная обусловленность: если дерево находится именно здесь, то потому, что вся остальная картина обусловила появление на первом плане именно такой формы и таких красок. Так сквозь незаурядную причинность наш взгляд видит обусловленность как глубинное строение объекта, а за нею просматривается человеческая свобода как его источник и первоначальная основа. Реализм Вермеера столь откровенен, что поначалу кажется нам фотографичным. Но если реально рассмотреть осязаемость материи на его картинах, рельефность розовых кирпичных стен, богатую синеву ветки жимолости, мерцающий сумрак его интерьеров, немного оранжевый оттенок кожи на лицах его персонажей, напоминающий отполированный камень кропильницы, то полученное наслаждение вдруг доводит до нашего сознания, что все это обусловлено не столько формами или красками, сколько его материальным воображением. Формы передают субстанцию и саму плоть вещей. Общаясь с такой реальностью, мы, вероятно, максимально приближаемся к абсолютному творчеству.

Ведь в самой пассивности материи мы познаем бездонную свободу человека.

Как видно, творчество – не только создание нарисованного, изваянного или написанного объекта. Подобно тому, как мы видим вещи на фоне мира, так и объекты, представленные искусством, встают перед нами на фоне вселенной. На втором плане приключений Фабрицио видна Италия 1820 года, Австрия и Франция, и усеянное звездами небо, к которому обращается аббат Бланес, и, наконец, вся земля целиком. Если художник пишет поле или вазу с цветами, то его картина становится окном, распахнутым в мир. По красной тропинке, бегущей во ржи, мы уходим гораздо дальше, чем написал Ван Гог на своей картине. Мы движемся уже по другим ржаным долям, под другие небеса, до самой реки, впадающей в море. Наш путь продолжается до бесконечности, до другого конца света, в толщи земли, которая обуславливает существование полей и конечности. Так что через последовательность производимых или воспроизводимых объектов творческий акт хочет объять весь мир. Каждая картина, каждая книга заключает в себе всю полноту события; каждая из них дарит свободе зрителя эту полноту. Ибо так мы видим конечную цель искусства. Впитать в себя весь мир, показывая его таким, как он есть, но делать это нужно так, словно его источник – свобода человека. При этом, создание автора становится объективной реальностью только в глазах созерцателя. Это происходит посредством участия в ритуале зрелища, особенно чтения.

Сейчас мы уже можем лучше ответить на только что поставленный вопрос. Писатель обращается к свободе других людей, чтобы они, через взаимное выставление своих требований, предоставили человеку полноту бытия и возвратили человечество во вселенную.

Но если мы хотим узнать больше, то должны вспомнить, что писатель, как и все другие художники, хочет передать читателям определенное чувство, которое называют эстетическим наслаждением и которое я лично назвал бы эстетической радостью. Только эта радость говорит о том, что произведение завершено. Значит, мы должны рассмотреть это чувство в ракурсе наших предыдущих соображений.

Это эстетическое наслаждение или радость, в которой отказано творцу, пока он создает, доступно только эстетическому сознанию зрителя, для наш это – читатель. Это сложное чувство, его компоненты взаимообусловлены и неразделимы. Сначала оно совпадает с признанием трансцендентной и абсолютной цели, которая на мгновение отодвигается рядом утилитарных целей-средств и средств-целей. Например, призывом или, что то же самое, ценностью. Мое конкретное понимание этой ценности обязательно происходит на фоне осознания моей свободы. А свобода раскрывается для себя через трансцендентное требование. Это восприятие свободой самой себя и есть радость. Эта часть неэстетического сознания заключает в себе еще одну часть. Напомню, что чтение есть творчество, и моя свобода открывается самой себе не только как чистая независимость, но и как творческая активность. Это значит, что она не ограничивается своими законами, а чувствует себя частью объекта. На этом уровне появляется чисто эстетическое явление, то есть такое творчество, в котором созданный объект предстает перед своим творцом как объект. Это единственный случай, когда творец наслаждается создаваемым объектом. Это слово "наслаждение", отнесенное к конкретному осознанию читаемого произведения, достаточно ясно говорит о том, что мы столкнулись с глубинной структурой эстетической радости. Это удовольствие, получаемое от сознания своего лидерства по отношению к объекту, который осознается как главный, эту часть эстетического сознания я бы назвал чувством безопасности. Именно оно наделяет высшим спокойствием самые сильные эстетические чувства. Оно есть порождение строгой гармонии субъективного и объективного. Но, по своей сути, эстетический объект есть внешний мир, поскольку на него направлено творчество сквозь миры воображаемые. Эстетическая радость вызывается пониманием того, что мир – это ценность, или бремя, предлагаемое человеческой свободе.

Это я называю эстетическим изменением человеческих помыслов. Как правило, мир видится нами как горизонт нашей ситуации, как бесконечное расстояние, отделяющее нас от самих себя, как единство препятствий и орудий действия. Но никогда мы не воспринимаем мир как требование, обращенное к нашей свободе. Получается, что эстетическую радость приносит сознание того, что вбираю в себя то, что в основном мною не является. Я преобразую данность в императив, а факт в ценность. Мир, моя ноша, то есть главная и добровольно взятая функция моей свободы. Она состоит в том, чтобы дать жизнь тому единственному и абсолютному объекту, каковым является мироздание. В-третьих, рассмотренные элементы содержат определенный договор между человеческими свободами. С одной стороны, чтение есть доверчивое и требовательное признание свободы писателя, а с другой – эстетическое наслаждение, полученное в аспекте ценности, несет в себе абсолютное требование по отношению к другому. Это требование того, чтобы любой человек, в меру своей свободы, испытывал такое же удовольствие от чтения той же книги. Так все человечество оказывается в состоянии максимальной свободы, поддерживающей существование мира, который одновременно его мир и мир "внешний". Эстетическая радость приносит обусловленное сознание. Это сознание, создающее образ мира во всей его полноте, мира, который уже есть и вместе с тем должен быть, как мир полностью наш и совершенно чужой. Он тем более наш, чем он более чужой. А необусловленное сознание на самом деле содержит гармоническую совокупность человеческих свобод, поскольку творит объект из доверия всех и требований всех. Писать – значит, и разоблачать мир, и в то же время предлагать его как ношу для великодушия читателя. Это значит, использовать чужое сознание, чтобы добиться своего лидерства в совокупности бытия. Значит, хотеть, чтобы это лидерство было воплощено в жизнь через посредников. А с другой стороны, реальный мир раскрывается лишь перед действием, и почувствовать себя в нем можно, лишь сделав шаг навстречу с целью его изменить. Миру романиста не хватило бы рельефности, жизненности, если бы читатель не открывал его в процессе изменяющего этот мир движения. Мы часто видели, что интенсивность жизни какого-то предмета в повествовании определяется не количеством его пространных описаний, а сложностью его связей с другими персонажами. Он будет казаться нам тем реальнее, чем чаще им будут манипулировать, брать в руки, класть на место. Короче, чем чаще персонажи будут подчинять его себе на пути к своим целям. Все совершенно точно также и для мира романа, то есть для совокупности людей и вещей. Для его максимального правдоподобия надо, чтобы разоблачение – творчество, через которое читатель открывает этот мир -стало как бы участием в действии. Другими словами, чем больше ты хочешь мир романа, тем он живей. Ошибка реализма была в том, что он верил, будто реальность открывается созерцанию и что поэтому возможно создать ее непредвзятую картину. Как это может быть, если само восприятие пристрастно, если даже название предмета уже есть его изменение? Как писатель, который стремится быть лидером в созданном мире, может хотеть быть причастным к несправедливостям, которые существуют в этом мире? Однако, приходится. Но если он согласен стать творцом несправедливостей, то только при условии их уничтожения. В отношении читателя можно сказать, что если он создает несправедливый мир и поддерживает его существование, то он не может уйти от ответственности за это. И автор использует все свое искусство, чтобы заставить читателя создавать то, что он разоблачил, то есть включить его в творчество. Поэтому ответственность за мир романа несут оба. Происходит это потому, что он поддерживается совместными усилиями двух свобод и что автор попробовал через читателя слиться с человечеством. Необходимо, чтобы этот мир предстал в самой глубинной своей сущности, просматривался со всех сторон и поддерживался свободой. Эта свобода имеет целью общечеловеческую свободу. Если мир романа не Град конечных целей, каким он должен быть, пусть он хотя бы станет этапом на пути к этому Граду. Судить о нем и изображать его надо не как нависшую над нами и грозящую погубить нас силу, а с точки зрения того, насколько он приблизился к этому Граду Целей. Произведение искусства должно всегда выглядеть великодушным, каким бы злым и отчаявшимся не было представленное в нем человечество. Конечно, дело не в том, чтобы это великодушие проявлялось в назидательных советах и добродетельных персонажах. Оно не должно быть и преднамеренным. Только из хороших чувств не создашь хорошую книгу. Но великодушие должно быть сущностью книги, той тканью, из которой созданы люди и вещи. Это не зависит от сюжета – в произведении должна быть органическая легкость, напоминающая нам, что произведение искусства вовсе не природная милость, а требование и дар. И если мне преподносят этот мир вместе с его несправедливостями, то не для того, чтобы я бесстрастно их рассматривал. Это делается для того, чтобы мое негодование вдохнуло в них жизнь, разоблачило и воссоздало все это, сохранив природу несправедливостей, как подлежащих-уничтожению-зло-упо-треблений. Мир писателя разоблачается до самой его сути только через восприятие его читателем, читательское негодование или восхищение. Его великодушная любовь – клятва подражать, а великодушное негодование – клятва изменить. Несмотря на то, что литература и мораль – совершенно разные вещи, за эстетическим императивом мы всегда ощущаем императив моральный.

Писатель самим фактом, что начал это делать, признает свободу читателя, а читатель одним фактом, что начал читать, признает свободу писателя. Это говорит о том, что, с любой точки зрения, произведение искусства – в сущности, акт доверия в сфере человеческой свободы. И читатель, и автор признают друг за другом эту свободу, только чтобы потребовать ее проявления. Значит, произведение искусства можно определить как мысленное представление мира в степени, требуемой человеческой свободой.

Из этого прежде всего следует, что нет черной литературы. В каких бы мрачных тонах ни рисовался мир, это делают для того, чтобы свободные] люди испытали перед ним свою свободу. Поэтому, есть только хорошие и плохие романы. Плохой роман – тот, который льстит, чтобы понравиться, а хороший – требование и акт доверия. Здесь важно, что единственный аспект, в котором художник может предложить мир читательским свободам, которые он задумал все разом реализовать, – это такой мир, в который можно внести как можно больше свободы.

Нельзя себе представить, чтобы вызванный писателем порыв великодушия мог вызвать несправедливость. Точно так же и читатель не воспользуется своей свободой для чтения произведения, которое принимает или просто отказывается осудить порабощение человека человеком. Возможно, что чернокожий американец напишет хороший роман. Даже если в нем будет ненависть к белым, то через эту ненависть он только потребует свободы для своей расы. Он предложит мне занять позицию великодушия, и когда я испытаю словно бы чистую свободу, я не смогу вынести, чтобы меня причислили к белой расе угнетателей. Выступив против белой расы и себя самого, поскольку я ее часть, я обращаюсь ко всем свободам, чтобы они потребовали освобождения цветных. Но, при этом, никто даже представить себе не может, что можно написать хороший роман в защиту антисемитизма. Ведь нельзя ожидать, что в момент, когда я почувствую неразрывную связь моей свободы со свободой всех других людей, я свободно соглашусь с порабощением некоторых из них. Поэтому для любого писателя, эссеиста, памфлетиста, сатирика или романиста, говорит ли он только о личных проблемах или обличает социальный режим, для писателя как свободного человека, взывающего к свободным людям, существует только одна единственная тема – свобода.

Коль скоро это так, то любая попытка поработить читателей ставит под угрозу саму суть искусства. Фашизм способен вызвать симпатии кузнеца как человека, но он не обязательно будет служить фашизму своим ремеслом. А писатель служит и как человек, и как художник, причем, ремеслом в гораздо большей степени, чем частной жизнью. Я наблюдал писателей, которые перед войной всем сердцем славили фашизм и оказались бесплодны именно тогда, когда нацисты осыпали их почестями. Здесь я имею в виду, прежде всего, Дрие ла Рошеля. Он совершенно искренне заблуждался и доказал это. Возглавив инспирированный фашистами журнал, он сразу принялся отчитывать, ругать, порицать соотечественников. Ответа не было, потому что люди не вольны были сделать это. Он был удручен, потому что больше не чувствовал своих читателей. Несмотря на его настойчивость, не было ни одного признака, что он понят: ни ненависти, ни гнева – ничего. Видимо, он растерялся и, все больше теряя самообладание, начал горько жаловаться на немцев. Статьи были хороши, они сделались язвительными. Наконец, он принялся бить себя в грудь. Тишина. Никакого отклика. Только продажные газетчики, которых он презирал, подали голос. Он ушел, вернулся в журнал, опять обратился в людям – и опять в пустоту. Наконец, он замолчал, молчание других заставило его это сделать. Раньше он требовал порабощения этих людей, но в своем безумии подумал, что они согласятся на это, а значит, оно будет свободным. Народ поработили. Как человек он мог себя с этим поздравить, но как писатель не вынес этого. В то время другие – к счастью, большинство – понимали, что свобода творчества предполагает и гражданскую свободу. Не пишут для рабов. Искусство прозы может сосуществовать только с одним режимом, при котором она имеет смысл – с демократией. Когда в опасности одна, то в опасности и другая. И тогда защищать нужно не только пером. Настанет день, когда перо нужно отложить, и писателю взять в руки оружие. Как бы вы к этому ни пришли, независимо от ваших убеждений, литература бросает вас в бой. Писать – значит, просто именно таким образом желать свободы. Коль скоро вы решили это делать, по принуждению или по своей воле, – вы ангажированы.

Ангажирован на что? – удивитесь вы. Ответ прост: защищать свободу. Надо ли стать блюстителем идеалов, как клирик у Бенда, до измены, или защищать конкретную повседневную свободу, становясь участником политической и социальной борьбы? Этот вопрос неразрывно связан с другим, кажущимся очевидным, но его никогда себе не задают: "Для кого писатель пишет?"

«Писатель, который ждет идеального стечения обстоятельств, умрет, не написав ни строчки»

Любой предприниматель или стартапер рано или поздно сталкивается с проблемой создания распорядка дня. Сегодня мы расскажем вам о прозаических деталях повседневной жизни великих писателей последних двух столетий.

Возможно, узнав о том, как гении мира сего организовывали свой творческий труд, вы наконец поймете, стоит ли жертвовать всем ради достижения поставленной цели или же достаточно уделять этому несколько часов в день?

Рэй Брэдбери (1920 - 2012), известный американский писатель, классик научной фантастики, чьи рассказы, повести, романы легли в основу многих экранизаций, театральных постановок и музыкальных композиций, в интервью 2010 года для литературного журнала Paris Review рассказывает о своем распорядке так:

«С тех пор, как мне исполнилось 12 лет, меня постоянно влечет к пишущей машинке. Я никогда не беспокоился о своем распорядке, поскольку его всегда определяли новые идеи, внезапно возникшие в моей голове. Они будто бы говорили мне: немедленно садись за машинку и заканчивай начатое.

Я могу работать где угодно. Когда я жил с родителями в маленьком доме в Лос-Анджелесе, я писал в гостиной под шум радио и нескончаемую болтовню родителей. Позже, начав работу над романом «451 градус по Фаренгейту», я пошел в библиотеку имени Лоренса Пауэлла в Калифорнийском университете (University of California, Los Angeles), где, опустив 10 центов в машинку, можно было печатать целых 30 минут».

Распорядок дня американской писательницы Джоан Дидион, получившей известность благодаря сборникам эссе «Ковыляя к Вифлеему» (1968) и «Белый альбом» (1979), включал некий «инкубационный период вынашивания идей»:

«Перед ужином я провожу час в полном одиночестве. Это время нужно мне для того, чтобы подвести итоги минувшего дня, обдумать планы на день грядущий и немного отвлечься от работы. Когда я действительно занята, то очень редко выхожу из дома и никогда не приглашаю гостей к ужину, потому что рискую потерять этот столь драгоценный час.

Если у меня так и не возникло возможности побыть хотя бы какое-то время наедине с собой, следующий день вряд ли выдастся продуктивным, поскольку у меня не будет ни вдохновения, ни настроения.

Еще, когда работа над очередной книгой близится к концу, я должна спать с ней в одной комнате. Именно поэтому, чтобы закончить тот или иной труд, я всегда уезжаю домой в Сакраменто. Там никому нет до меня дела — я просыпаюсь и начинаю печатать».

Элвин Брукс Уайт (1899 - 1985), американский писатель и публицист, в интервью 1968 года для издания Paris Review рассказывает о роли и ответственности писателя перед обществом и о том, в каких условиях ему нравится работать:

«Писатель должен полностью посвящать себя тому, что будоражит его воображение и заставляет сердце биться быстрее. Я чувствую, что несу ответственность перед своими читателями, так как рано или поздно мои труды становятся достоянием общественности. Каждый писатель обязан быть правдивым, интересным и скрупулезным, а не лживым, занудным и небрежным. Он должен воодушевлять и вдохновлять своих читателей, а не пробуждать в них апатию и безразличие. Ведь писатели не просто рассказывают о жизни — они придают ей неповторимую форму.

Я никогда не слушаю музыку, когда пишу — не могу сконцентрироваться на работе настолько, чтобы не замечать музыкального сопровождения. Но, с другой стороны, влияние стандартных раздражителей на моей продуктивности практически не сказывается.

Чтобы добраться до любого из уголков моего дома — кухню, подвал или ванную комнату — нужно миновать гостиную. Это светлая, уютная комната и, несмотря на вечный карнавал, который там происходит, я часто использую ее для работы.

Меня никогда не раздражало, когда горничная небрежно задевала ножки моей пишущей машинки щеткой для чистки ковров. Мало того, это никогда не отвлекало меня от работы. Так случалось только тогда, когда девушка была чертовски привлекательна или же до ужаса неуклюжа.

Хвала Господу, жена никогда не выстраивала вокруг меня защитных барьеров. Члены моей семьи никогда не придавали особого значения тому, что я — человек слова, и создавали столько шума и суеты, сколько им было угодно. Если мне все это надоедало, я мог уединиться в любой другой комнате.

Писатель, который ждет идеального стечения обстоятельств, умрет, не написав ни строчки».

Американский поэт и писатель Джек Керуак (1922 - 1969) говорит о своих ежедневных ритуалах и писательских суевериях так:

«У меня был один небольшой ритуал: я писал при свете свечи и, прежде чем приняться за работу, опускался на колени и молился... (эта привычка была позаимствована из французского фильма о Георге Фридрихе Генделе).

Мои суеверия? Я не доверяю полной луне. Кроме того, я помешан на цифре 9, несмотря на то, что все вокруг без устали твердят, будто люди, родившиеся под знаком Рыб, должны почитать семерку. Например, я 9 раз касаюсь пола большим пальцем правой ноги, стоя на голове в ванной. Кстати говоря, это гораздо сложнее йоги, это настоящее спортивное достижение. Уж поверьте: о балансе я знаю все... ну или почти все.

Каждый день я молюсь Иисусу, чтобы тот сохранил мои здравомыслие и энергию, и я мог помочь своей семье: моей парализованной матери, любимой жене и вездесущим кошечкам».

В 1977 году американская писательница Сьюзан Зонтаг (1933 - 2004) оставила в своем дневнике следующую запись:

«Начну завтра — если не сегодня.

Каждый день я буду просыпаться не позже 8 часов утра. (Это правило можно нарушить один раз в неделю).

Я буду завтракать только в компании Роджера [страус]. (Это правило можно нарушить один раз в неделю).

Я буду регулярно писать заметки в свой дневник. (Пример: записи Лихтенберга).

Я буду предупреждать людей, чтобы те не звонили по утрам, или же просто не буду брать трубку.

Я буду отвечать на письма один раз в неделю. (Возможно, по пятницам)».

Через 20 лет в интервью для журнала Paris Review Зонтаг рассказала о своем распорядке более подробно:

«Я пишу фломастером или карандашом в блокноте с отрывными страницами из желтой линованной бумаги, а потом перепечатываю свои каракули на пишущей машинке, по ходу редактируя текст. Где-то пять лет тому назад все было именно так. Потом в моей жизни появился компьютер, и необходимость перепечатывать всю рукопись отпала. Но я все же вношу определенные корректировки от руки, предварительно распечатав практически завершенную работу.

Я пишу рывками: только тогда, когда чувствую, что в моей голове созрела хорошая идея, достойная того, чтобы оказаться на бумаге. Но когда работа идет полным ходом, я не могу делать ничего другого: не выхожу из дома, забываю есть и практически не сплю. Я прекрасно понимаю, что это не самый дисциплинированный и ответственный подход к работе, но не могу ничего с собой поделать — меня интересуют слишком много других вещей».

В 1932 году, работая над романом «Тропик Рака», Генри Миллер (1891 - 1980) создал творческий распорядок дня, соблюдение которого помогло ему закончить произведение.

«Утро: если нет настроения, пиши и сортируй заметки. В любом другом случае — принимайся за работу.

День: работай над определенной частью материала. Не позволяй себе отвлекаться. Пиши до тех пор, пока не закончишь эту часть.

Вечер: встречайся с друзьями и читай книги. Прогуляйся по неизвестным местам: пешком, если на улице дождь, на велосипеде — если сухо. Пиши, если есть настроение. Рисуй, если чувствуешь себя уставшим и опустошенным.

Примечание: оставь немного времени для незапланированного похода в музей, создания нового наброска или поездки на велосипеде. Делай наброски везде: в кафе, в поездах или на улице. Смотри меньше фильмов! Один раз в неделю посещай библиотеку».

В своем интервью 1965 года для литературного издания Paris Review французская писательница Симона де Бовуар (1908 - 1986) рассеивает миф о «гении-мученике»:

«Сколько я себя помню, мне всегда не терпелось поскорее приступить к работе. Обычно я начинаю писать около 10 утра. Где-то в час я встречаюсь со своими друзьями, возвращаюсь домой в 5 вечера и работаю до 9. У меня никогда не было никаких трудностей с тем, чтобы заставить себя писать после полудня.

Если работа идет хорошо, я трачу 15-30 минут на то, чтобы прочесть тексты, написанные накануне, и внести некоторые корректировки. Это помогает мне поймать утраченную нить. Только после этого я могу продолжать писать».

Эрнест Хемингуэй (1899 - 1961), известный американский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе, писал свои произведения стоя. Пишущая машинка находилась на уровне его груди, слева от нее располагалась стопка бумаги, из которой писатель вынимал лист, клал его на доску для чтения и начинал писать от руки. Он печатал текст сразу, только когда рассказы давались ему очень легко. К своему ремеслу Хемингуэй относился с одинаковой долей вдохновения и прагматизма:

«Работая над очередной книгой или рассказом, я начинаю писать с первыми лучами света, когда никто не может тебя побеспокоить. В это время на улице еще немного прохладно, и ты согреваешься в процессе работы. Ты пишешь не далее того момента, когда в тебе еще остаются силы, и ты точно знаешь, что будет дальше, — тогда останавливаешься и живешь этим до завтрашнего дня.

Начинаешь, скажем, в 6 утра и продолжаешь писать до полудня. Когда прекращаешь, то чувствуешь себя опустошенным, но в то же время преисполненным чувств, будто занимался любовью с любимым человеком. Ничто не может причинить тебе боль, ничто не имеет значения. Ты просто ждешь того момента, когда снова примешься за работу. Ожидание следующего дня — это, пожалуй, самое сложное, с чем приходится сталкиваться».

Дон Делилло, известный американский писатель-постмодернист, в интервью 1993 года для Paris Review рассказывает о своем распорядке так:

«Я работаю по утрам на ручной пишущей машинке. Пишу на протяжении 4 часов, а потом иду бегать — это помогает мне избавиться от оков литературного мира и вернуться в реальный. Деревья, птицы и мелкий дождик — довольно неплохая интерлюдия. После этого я работаю еще 2-3 часа. Никакой еды, кофе и сигарет (я бросил курить много лет тому назад). Вокруг царят абсолютная тишина и спокойствие.

Писатель идет на крайние меры для того, чтобы достичь состояния одиночества, а потом находит сотни способов, чтобы его разбазарить: понаблюдать за прохожими или прочесть несколько случайных заголовков в словаре. Чтобы разрушить эти чары, я смотрю на фотографию Борхеса — замечательный снимок, который прислал мне когда-то ирландский писатель Колм Тойбин (Colm Toibin). Невзирая на то, что я читал Борхеса, я не знаю ничего о том, как этот человек работает. Но мне кажется, что на фотографии изображен писатель, который не тратит свое время понапрасну. Так что, он является моим проводником в мир искусства и магии».

В своей книги «О чем я говорю, когда я говорю о беге» Харуки Мураками рассказывает о том, как он стал бегающим писателем и как после этого изменилась его жизнь:

«Когда у меня есть настроение писать, я просыпаюсь в 4 утра и работаю на протяжении 5-6 часов. Днем я пробегаю 10 километров или проплываю 1500 метров (иногда делаю и то, и другое), потом немного читаю и слушаю музыку. Ложусь спать в 9 вечера. Я неукоснительно следую этому распорядку, поскольку уверен, что многократное его повторение является чем-то вроде гипноза — я гипнотизирую себя, чтобы обрести спокойствие».

В интервью 2011 года для Paris Review Уильям Гибсон, американский писатель-фантаст, поведал о своем распорядке следующее:

«Когда я пишу книгу, я обычно просыпаюсь в 7 утра, выпиваю чашечку кофе, проверяю электронную почту и провожу краткий обзор новостей. Три раза в неделю я посещаю занятия по пилатесу, возвращаюсь домой около 10 и пытаюсь начать писать. Если не происходит ровным счетом ничего, я разрешаю себе прерваться и пойти постричь газон.

Нужно сказать, что в большинстве случаев небольшого усилия над собой вполне достаточно, чтобы начать работать. Я прерываюсь на обед, возвращаюсь, работаю еще пару часов, а потом, как правило, сплю. “Тихий час” — залог моей продуктивности.

По мере того, как продвигается работа над книгой, я пишу все дольше и дольше: если в начале я работаю 5-6 часов в день, то заканчивая произведение, пишу по 12 часов 7 дней в неделю».

Известная американская писательница, поэтесса и борец за гражданские права Майя Энджелоу (1928 - 2014) рассказывает о своем распорядке так:

«Я пишу по утрам. Около полудня принимаю душ, потому что писательство, как известно, это очень тяжелый труд и требует двойного омовения. После этого отправляюсь за покупками. На людях я предпочитаю играть роль здравомыслящего человека: “Доброе утро. Хорошо, спасибо. А вы как поживаете?”. Вернувшись домой, готовлю обед.

Убрав все со стола, я перечитываю то, что написала утром. Чаще всего 7 из написанных 9 страниц отправляются в мусорное ведро. Наверное, самое тяжелое в профессии писателя — это признать, что то, что ты создал, не производит никакого впечатления.

Я работаю со своим редактором с 1967 года. Он сотни раз задавал мне один и тот же вопрос: “Почему ты используешь точку с запятой вместо двоеточия?”. А я сотни раз отвечала: “Я больше никогда не буду с тобой разговаривать! Прощай. Спасибо за все. Я ухожу”. Потом успокаивалась, перечитывала текст, обдумывала его предложение и отправляла ему телеграмму: “Ладно, ты прав. Но это ничего не значит. Больше не смей упоминать об этом, иначе я перестану с тобой разговаривать!”.

Два года назад он пригласил меня погостить у него в Хэмптоне. Я сидела в конце обеденного стола и рассказывала одному из гостей историю о десятках написанных мною оскорбительных телеграмм. В какой-то момент с другого конца стола донеслось: “А я их все сохранил”. Брут!

Но я все равно остаюсь при своем мнении: корректировать текст до того, как его увидит редактор, просто необходимо».

Завершит нашу подборку пример распорядка американского писателя-сатирика Курта Воннегута (1922 - 2007), получившего известность благодаря таким произведениям, как «Завтрак для чемпионов», «Сирены Титана», «Колыбель для кошки», «Фарс, или Долой одиночество». В письме жене (1965 год) Воннегут писал так:

«Мои сон, голод и желание работать сами планируют день. Честно признаться, я очень рад тому, что они избавили меня от необходимости думать о всякой ерунде.

Вот разработанный ими распорядок: я просыпаюсь в 5:30 и сразу же начинаю писать, ровно в 8:00 завтракаю и снова возвращаюсь к работе. В 10:00 выхожу на прогулку, потом иду в ближайший бассейн и плаваю в течении получаса. Возвратившись домой в 11:45, читаю почту и обедаю. Во второй половине дня я работаю в школе: преподаю или готовлюсь к проведению уроков.

Я прихожу домой в 5:30 вечера, готовлю ужин, читаю и слушаю джаз. Вчера мои время и тело решили, что я должен сходить в кино. Я посмотрел “Шербургские зонтики”. Это душераздирающий фильм, особенно для мужчины средних лет. Но ничего страшного: я люблю, когда мое сердце разбито».